Инструментальный роман

Коллекционировать можно что угодно. Некоторые вещи буквально созданы для этого: монеты, марки, бабочки. Некоторые даже продаются целыми коллекциями. Но настоящего коллекционера такое положение дел, конечно, не устраивает. И не только его: само время настаивает на том, чтобы все проявления индивидуума были сугубо индивидуальны. Собирать музыкальные инструменты – тоже вроде бы не фокус и совсем не оригинально. Но Анатолий Беляков собирает не просто инструменты, он собирает истории.

– С чего началась твоя коллекция?
– Если излагать хронологически, то с инструмента, которого давно уже нет. Это была «ленинградка» – дешевая фанерная гитара производства фабрики им. Луначарского. Стоила она рублей двадцать. Но, чтобы накопить эту сумму, мне пришлось подработать на каникулах – в то время я был еще школьником. На этой гитаре я и учился играть. Потом у меня появилась Cremona – инструмент классом повыше, родом из Чехословакии. На этот раз с деньгами помог дедушка. На «Кремоне» я играл довольно долго, пока уже в студенчестве не разжился немецкой гитарой Musima. Именно с нее, по сути, и ведет отчет моя коллекция. Я приобрел ее с рук, причем, за страшные деньги: триста рублей (был, кажется, 1989-й год). В магазине она стоила около ста рублей, но купить ее было нереально. Когда одно время я преподавал гитару в музыкальной школе, то играл именно на ней.
– У тебя классическое музыкальное образование?
– Нет. Но это происходило в Свердловске (ныне Екатеринбург) в те достославные времена, когда в стране творилось неизвестно что. Учителя музыкальных школ дружно бросились продавать медь и сникерсы. А поскольку кто-то должен был обучать детей, отсутствие диплома у преподавателя уже не считалось большим препятствием. Главное, чтобы ты играл прилично и ноты знал. Кстати, я подошел к процессу обучения вполне ответственно и даже придумал свою методику. В итоге мои ученики на экзамене во втором классе исполняли вещи, которые обычно звучат на выпускном.
– Ты играешь на всех своих инструментах?
– Да. И для меня это принципиально. Еще в студенчестве судьба связала меня с группой «Кенгуру». Я участвовал в ней как гитарист, но мне всегда хотелось поиграть и на чем-нибудь другом. Такая возможность у меня появилась, когда лет семь назад я купил на парижском рынке Клиньянкур африканский барабан «джамбе». Приемами игры на нем я овладел, подглядывая за профессионалами.
А что касается струнных, то здесь мне часто помогали навыки гитариста. Тайюань, например, я настроил как обыкновенную бас-гитару, хотя допускаю, что китайцев бы это сильно удивило. Струны были старые, две нижних я сварил в соде (гитарных такой длины не подобрать, а басовые слишком толстые), а две верхних поставил из нового басового набора. Мандолина настроена по всем правилам, как и должна. Укулеле (крошечная гавайская гитарка-пикколо) – тоже. А вот мой третий по счету инструмент – саз – настроен особенно.
– И как же?
– Это целая история. Как-то в Стамбуле я ходил по рынку Капалы Чарши, присматривая себе сувенир. А когда увидел саз – тут же понял, что он-то мне и нужен. Обычно турки заламывают цену сразу впятеро, и мне без труда удалось заставить продавца «подвинуться» с 200 млн. лир до сорока. Можно было торговаться и дальше, но, услышав слово «четырдесят», я не устоял. Когда я принес свой саз в дом, где мы жили, и как следует рассмотрел, то понял, что у него особый строй, который предусматривает четвертитоновые понижения звуков. Конечно, можно было настроить его как гитару, а лишние лады просто срезать (все равно они из лесок), но я пошел другим путем. И в итоге просто угадал.
– А как ты это понял?
– По двум признакам. Во-первых, он зазвучал, причем, так, что и по сей день это один из самых востребованных инструментов в «Кенгуру». А во-вторых, позже я имел возможность потрогать саз настоящего мастера, профессора стамбульской консерватории, и понял, что мой инструмент настроен практически так же. Но это еще не вся история. В Стамбуле мы жили у художницы Зейнеб Негриз. Когда она увидела этот саз, то взяла его и расписала золотой краской, так что он, в каком-то смысле, уникален.
– А когда ты понял, что у тебя появляется коллекция?
– А вот тут-то как раз я и понял… То есть, до этого у меня дома перебывало немалое количество инструментов, но они никогда здесь не задерживались. Была у меня виолончель – я подарил ее другу Валере Бахареву. Была духовая гармонь – куда-то делась. Был кларнет – я его, впрочем, так и не освоил. Была еще одна мандолина, я отдал ее Саше Личидову, который играл в «Кенгуру» на гитаре. Точнее, дал поиграть, после того, как другие участники группы потеряли его инструмент. Саша переживал, и я решил его утешить. Так она где-то у него и валяется. Я о ней вспоминаю иногда, потому что когда-то выжег на ней два иероглифа у-вэй. Это даосское понятие, означает «недеяние». У Чжуан-цзы один персонаж играл на цине, но, поняв, что, отдавая предпочтение одним звукам и не отдавая его другим, наносит ущерб дао, он бросил цин и стал даосом.
– Увлекаешься китайской философией?
– Увлекался, когда учился на философском факультете. Не только философией, но и вообще всякой китайщиной: иероглифами, живописью, стихами. Правда, тогда я еще не был в Китае, мне довелось там побывать только в прошлом году. То есть, сначала я как бы увлекался всем этим издалека и вот, наконец, увидел все своими глазами. А теперь хочу сам выпустить книгу о Китае.
– Записки путешественника?
– И это тоже, поскольку я привез огромное количество фотографий и массу впечатлений. И, конечно, очередной музыкальный инструмент. Купил его в одном шанхайском магазинчике. Продавщица объяснила жестами, что он называется тайюань. Он был большой, круглый как луна, с двумя круглыми отверстиями-резонаторами, похожими на глаза. Высокие лады, гигантские резные колки и звук как из бочки. В общем, как только я его увидел – сразу понял, что хочу. Даже цин не приобрел, хотя давно о нем мечтал. Но очень он уж был большой – я побоялся, что случатся трудности с доставкой.
– К этому моменты ты уже считал себя коллекционером?
– Да. Причем со своей концепцией собирательства: в какой-то момент я вдруг понял, что моя коллекция потому и является коллекцией, что каждый экспонат в ней имеет свою историю. А людям нужны истории, они дают им чувство укорененности в мире. Находясь среди своих инструментов, я ощущаю себя в уютном кругу интересных собеседников. И как можно рассказать историю человечества, например, по пуговицам или стульям, так и историю моей жизни – по крайней мере, последних лет двадцати – можно рассказать по этим инструментам. И не только моей жизни – по каждому из них я могу прочитать лекцию о культурных, психологических, ментальных особенностях той или иной страны. И часто даже проиллюстрировать записями выдающихся исполнителей на этих инструментах – благо, фонотека позволяет.
– А с каким инструментом связано больше всего историй?
– Если речь идет о моей жизни, то, конечно, с «Musima ». Куда она только со мной не ездила, и кто на ней только не брал аккорды! А «тюнинг» ей, кстати, делал Николай Зуев, известный мастер, который изготовлял гитары «Чайфу», «Агате Кристи». Поскольку я был с ним тогда вроде бы в приятельских отношениях, то, когда возникли некоторые проблемы с гитарой, я обратился к нему. Буквально за вечер Коля выправил ей мензуру, подклеил пружинку и поставил новые порожки, которые сделал из обычной мясной кости. За это я купил ему килограмм сахара и чай. Такие были времена.
А однажды моя гитара монголов с татарами помирила. Дело было в свердловской общаге. В начале девяностых – тогда человек с гитарой мгновенно собирал вокруг себя толпу. И вот однажды сижу я на стуле в коридоре, играю и вдруг вижу, как меня со всех сторон обступают пьяные монголы. У нас их был целый этаж, и все они были ужасно богатыми – возили из Монголии дубленки, а обратно – мотоциклы «Урал». Окружают они меня и начинают музыку заказывать: «Чингисхан» знаешь? «Чингисхан» давай!» Я сыграл, потом еще. Они обрадовались, насовали мне денег в резонатор – трешек, пятерок! А потом пришел один татарин по имени Марс, который монголов терпеть не мог, а те его десятой дорогой обходили. Послушал он, расчувствовался и говорит: «А давайте выпьем за татаро-монгольскую дружбу!» Монголы обрадовались еще сильнее, принесли ящик конской тушенки, и начался такой фестиваль!.. Пятнадцать лет прошло – до сих пор помню.
– Скажи, а ты пополняешь свою коллекцию случайно или согласно какому-то плану?
– По большей части, случайно. Хотя есть несколько инструментов, которые я точно хочу иметь в своей коллекции. Один из них я надеюсь когда-нибудь привезти из Индии. Это ситар. И это будет не просто ситар, а ситар со своей удивительной историей, связанной с этим путешествием, какими-то там встречами, «саундчеками». Как, например, саз связан с поездкой в Турцию, а тайюань – с поездкой в Китай. В принципе, можно никуда не ездить и купить тот же ситар в Москве за тысячу долларов в магазине «Ямаха». Но это совсем не то. И не потому, что в Москве он стоит, мягко говоря, несколько дороже. А потому, что это просто неинтересно.
– Кстати, о деньгах, коллекционировать инструменты это дорого?
– Ну, в принципе, не очень. Во-первых, я пополняю свою коллекцию не так уж часто. Как правило, в поездках, и, как правило, за разумную цену: про торговлю я уже рассказывал. А во-вторых… Когда мои друзья догадались, что я собираю инструменты, у некоторых из них исчезла проблема, связанная с проклятым вопросом «что подарить ему на день рожденья?»
– Но в этом случае у них уже нет истории! Или я ошибаюсь?
– Ошибаешься. Вот тебе пример. У меня есть инструмент люцин, тоже китайский. Мне его купил в Пекине Олег Матвейчев, а историю его покупки изложил в своей книге «Китай. На стыке тысячелетий». То есть, это уже не просто моя история или его история, но часть всемирной истории литературы.
– А что еще тебе подарили?
– Вот, например, чильдырма, узбекский бубен, звучит он, в основном, на свадьбах. Его мне подарила соседка Гуля. Вот египетская скрипка ребаб, гостинчик от Наташи Трофимовой. Вот бодран, ирландский бубен, мне его привез из города Дублина мой друг еще со школы Игорь Дементьев. Где он у них звучит, неизвестно. Но, судя по названию, его используют для утренней побудки после веселой вечеринки. Вот «вызыватель дождя» с острова Бали. Его мне тоже подарил Олег Матвейчев. Кстати, купил он его не где-нибудь, а на родине великого философа Мартина Хайдеггера, в немецком городке Мескирхе – опять-таки, чем не история?
– Случайно, не этому инструменту мы обязаны прошлогодней дождливой осенью?
– Вряд ли. Я играю на нем крайне редко.
– Требует ли твоя коллекция специального ухода?
– В принципе, нет. Я храню свои инструменты не в сейфе, не в хьюмидоре и не в каком-нибудь особом бункере, где поддерживается постоянная влажность и температура. Да это и невозможно. Ведь все эти музыкальные инструменты – действующие. На них играют. В основном, я. Бывает, что и мои гости, и даже на всех сразу, как на последнем дне рождения. Хотя порой такое пренебрежение выходит боком. Одна из моих гитар – винтажный Ibanez, которому Бог знает, сколько лет, настоящий японский – повисел пару месяцев на даче и так отсырел, что у него повело деку. Надеюсь, это можно исправить. Кстати, он тоже был подарен мне при любопытных обстоятельствах. Дело было четыре года назад в Хорватии под городом Задар. 9-го мая…
– Там отмечают?
– Там, где я – отмечают… Так вот, иду я куда-то, вижу: сидит толпа голландцев, человек шесть, и пьет водку под названием «Москва» – жуткое хорватское пойло. Водки у них – ящик: разминаются перед тем, как начать «собственно, пить». А еще у них – гитара: играют и поют нестройными голосами Yesterday. Тут меня так разобрало, подошел к ним и говорю: мол, 9-е мая сегодня, а вы что тут поете? Они, ясное дело, глазами хлопают, не понимают, что еще за 9-е мая? Тогда я беру у них гитару и начинаю петь военную классику – «Журавли», «Темная ночь». Пою, естественно, на русском и вдруг вижу, как у них на глаза слезы наворачиваются. А потом один голландцев по имени Ялмар – хозяин гитары – мне и говорит: «Каждая гитара – это невеста, и она должна доставаться тому человеку, который больше всех ее достоин. Держи, она твоя». Я, конечно, не стал отказываться.
– Запоздалый вопрос: с твоих слов выходит, что ты коллекционируешь музыкальные инструменты по чистой случайности, и, если бы в свое время в нужном месте оказались не три инструмента, а три чугунных утюга, ты стал бы коллекционировать утюги?
– Ну, нет. Дело в том, что я люблю музыкальные инструменты. И не только потому, что на них можно играть, но и за то, что они красивые. Если вглядеться в струнные инструменты, то нельзя не заметить того, что все они в той или иной степени напоминают женщин. Я даже думаю, что своей формой они отражают некие национальные представления об идеальной женской красоте. И саз, и тайюань, и уж тем более гитара. Следовательно, они просто обречены быть красивыми. И более того, я убежден, что некрасивые инструменты – просто не звучат.
– А почему в твоей коллекции отсутствует инструмент, отражающий чисто русский взгляд на женскую красоту, я имею в виду не балалайку, а семиструнную гитару?
– Это действительно упущение. Я хочу иметь в своей коллекции семиструнную гитару. У меня она даже была когда-то, старенькая такая, еще бабушкина. Я пробовал на ней играть, и мне понравилось. Кстати, у нее тоже особый строй, идеально подходящий, как ни странно, для игры «ботл-неком», или «слайдером». И многие блюзовые музыканты, используя слайдер, настраивают свои шестиструнки на семиструнный манер, под соль-мажор на открытых струнах. Могу сказать в свое оправдание, что я до сих пор не завел приличную семиструнную гитару, потому что жду подходящую историю.
– И последний вопрос: каким ты видишь финал своей коллекции?
– Помнишь сказку о Мумми Тролле? Там есть такой персонаж – Хемуль. Он собирал марки. Собирал-собирал, и однажды собрал все. Все, какие только ни есть на свете. И впал в жуткое уныние от того, что нечего больше собирать. Тогда Мумми Тролль посоветовал ему составлять гербарий. Когда я соберу все музыкальные инструменты в мире, начну скупать часы с кукушками.

Олег Долгих, Интеррос, №2, 2007