Сперкач Александр Иванович, родился в 1963 году в Челябинске,
живёт в Москве. 1982-1984 годы провел в советской армии. До этого - учился в
МЭИ, после - в РГГУ. Стажировался в Чикагском университете. Кандидат исторических
наук.
Работал грузчиком, токарем, архивистом, председателем профкома, консультантом
по общим вопросам, главным редактором газеты и прочее.
Участвовал в поисковых и спасательных отрядах, издательских проектах, нескольких
предвыборных кампаниях (менеджер, начальник штаба) и прочее.
Увлекается людьми.
Любит своих друзей и некоторых женщин.
Уважает кошек.
На правах рекламы
Сказание об отъявленном глупне
Битая Чихидзе
Последнее пришествие атмосферы на землю
Поручик Пнин
Свитенко
Фига
Реализм
Старая старая сказка
Пошехонская старина
Роман ни о чём
Биография лошади Наполеона - Бонапарта
Как ни странно, сразу после того, как я купил "фумитокс",
меня перестали беспокоить комары: "Осторожнее! - Разве ты не видишь? -
Здесь есть "фумитокс"!" - замерев на самой краешке пограничного
подоконника, срывающимся от волнения голосом говорил старый опытный комар, удерживая
за крыло зеленую писклявую молодежь, - Это же наша смерть! От него умерли…"
и они быстро текали, со страхом оглядываясь длинными заостренными мордами, как
будто целая дюжина "фумитоксов" с громким лаем и гиканьем гналась
за беглецами…
Единодушно покинули город надоедливые тараканы…
Последней, не выдержав, ушла жена…
Теперь даже снежинки в ужасе отшатываются от окна, если случайный порыв ветра
подносит их близко к стеклу, и им удается заглянуть мне в глаза.
Жил-был отъявленный глупень. Только покажет он нос со двора, как все сразу давай кричать и дразниться: "Эй, отъявленный глупень, чего тебе?". Плохо было жить ему на свете, и поэтому грустил он, грустил да и умер. Только лишь это произошло, как тут же его перепончатые полупупырышки покрыл белоснежный переливчатый мех, и оказалось, что был-то он отъявленным умнем, а не как думали. Поэтому на похоронах написали: "здесь лежит отъявленный умень!" и очень жалели, что больше не могут с ним познакомиться.
Бита'я Чихидзе, как передавали, родился в том самом году, в котором произошло это событие. Подобное происшествие в старое время представляло собой такую редкость, что про него долго рассказывали в округе, ожидая для новорожденного необыкновенной судьбы. Битая оправдал все ожидания и даже превзошел некоторые из них: так, когда все его сверстники давно уже были столетними и седобородыми, он едва-едва достиг возраста цветущего детства. Факт сам по себе примечательный, но далеко не исчерпывающий достижения этого великого человека. Вот и всё, что я могу рассказать про Битая Чихидзе. Разве это не удивительно?
Господи, как жарко - сказал он, подошел к окну, но не ощутил воздуха. Последнюю атмосферу всем двором выпили неделю назад. Жарко-то как, господи, помолился он неведомым силам, управляющим мусоропроводом и канализацией, потянулся и умер. Навсегда!
Воздух неподвижной душной массой омывал тело, вместо прохлады и свежести обдавая духотой и бездуховностью. К городу всем своим знойным вавилоническим телом придвинулась великая летняя жара. Старожилы, которые, впрочем, давно уже все поумирали (как тот, последний, подошедший к окну и потянувшийся), помнили ещё то время, когда дни и ночи в столице не были такими невыносимыми… а люди ещё не были такими паскудными… так, что их даже было не противно убивать… но нынешнее поколение могло бы об этом только мечтать, если бы оно мечтать умело… и если бы было хоть на что-нибудь годно… и если бы с этим поколением не случилось самого страшного, что только могло с ним произойти - ведь его просто не было!
Над пепельным морем светило солнце. Что тут можно ещё сказать, что придумать? Светило и светило себе. Но - в пучинах черных океанического омута уже подстерегала его, несчастное, смерть: Крокодил!
"Поручик Пнин!" - требовательно воскликнул дежурный офицер, проводивший
вечёрнюю поверку. "Поручик Пнин!" повторил он, возвышая голос, чуть
приподнимаясь на цыпочки и всматриваясь в неподвижно замерших в привычном подобострастии.
Гнетущая тишина бомбою разрывала барабанные перепонки. "Пошел вон! Выскочка!
Немец!" только и ответил ему гордо Пнин, перед тем, как пронзить палашом
насквозь ненавистного. "Но как Вы смеете при этом разговаривать в строю!?"
изумился дважды разрубленный на куски командир части. "Предстать-стать
Вам, батенька, перед военным трибуналом" укоризненно пожали эполеты славянофильствующего
военного министра иностранной фамилии, когда палаш с окончательной безжалостностью
проник в его сахарные предательские уста. "Подпоручик Пнин! - воскликнул
военный трибунал, - Встать! Суд идёт! Встать! Встать именем Вольтера! Пожалуйста…"
Нехотя поднявшись, Пнин, покончил с трибуналом ровно за четыре секунды английского
мерного времени и горячо поцеловал благороднейшую из сталей. "Телеграфируйте
в деревню, - потребовал он у умирающего младшего подсекретаря, - староста, тчк,
реформы, тчк, срочно, тчк, требую, восклицательный знак, барин, тчк, убью, восклицательный
знак". "Телеграфировать не могу, могу отправить по почте. Но, предупреждаю
Вас, поручик, - сочувственно понизив голос до шепота, предупредил подсекретарь,
- цензура безжалостно вырежет все знаки препинания, и поэтому Ваши преобразования
будут… испорчены!". "Варвары! Отправляйте! Но я прослежу!" -
отрывисто поблагодарил Пнин. Через пол часа пылали: Адмиралтейская игла, Коллегии,
Сенат, Синод, почта, телеграф, предусмотрительно разведённые во все стороны
мосты и кое-что ещё. "Поручик! Это безобразие! В это время суток!"
- взмолился градоначальник… На эту мелочь Пнин просто не обратил внимания, легко
отшвырнув пузатого старикашку плечом. Он знал, кто и что ему теперь нужны!
Москва, 18 апреля 1999. До боулинга
"Гули-гули", - палач призывно поманил пальцами и покрошил что-то
вкусное, пытаясь тем временем незаметно приблизиться ко мне на расстояние вытянутого
топора. "Сатрап!" - на всякий случай отозвавшись, я, тем не менее,
попятился как можно поближе к преисподней до тех пор, пока оттуда не полетели
в спину шальные шипящие по змеиному шкварки. От жара мой оппонент, закутанный
в добротную классическую униформу, быстро выдохся. "Совести у тебя нет,
вот что, - палач искренне огорчился, яркая маска его подурневшая от пота выглядела
очень устало и обиженно, - попробовал бы сам таскать такой тяжёлый топор, а
то всё хаханьки, да хиханьки!" "А ты скажи спасибо, - подзадорил я
его, удачно увернувшись, - что у вас тут гильотину к тебе, собаке, не приспособили,
узнал бы тогда, почём фунт прогресса". Между тем в воздухе уже явно запахло
палёным. Мной - я был ближе. Но потом и им. "Давай так, - примирительно
начал палач, осознав положение, - я тебя ударю только один раз, а ты меня потом
два! Пойдёт?" Капюшон его радостно заколыхался. "Пойдёт, - мне всё
это тоже порядком надоело, - только давай я тебя сначала ударю два раза, а потом
ты меня один. Это будет честно: ты профессионал. Ты с детства тренировался.
Твой один удар моих двух сильнее". Палач задумался. "Нет, - сказал
он через минуту, - это по инструкции не положено, я и так многое нарушу, влагая
тебе, необученному, в руки ценный инструмент, а ты ещё торгуешься. Стыдно! Ну,
хорошо, ты меня потом ударишь пять, нет, шесть раз, а я тебя один и обухом".
"Хитренький! Ударишь меня один раз, а потом возьмёшь и убежишь, ищи тебя
потом по всем сферам, да ещё топор твой дурацкий таскай!" "Почему
это он дурацкий, - возмутился палач, - ты почём знаешь? Ты его в руках держал?
- Не держал! Ты душу в него вкладывал? - Не вкладывал! Только бы вещь обругать
ни за что ни про что!" Он с нежностью погладил топорище. С видимой гордостью
попробовал пальцем лезвие. Склонив голову на бок, прислушался к нежному быстро
затихающему стону, рождённому стальным бесцветным полумесяцем. "А знаешь,
давай ты меня десять раз ударишь (фантазия у него была не очень буйная), а я
… я фамилию тебе свою скажу, - Свитенко, вот, уже сказал, теперь ты, как честный
человек должен подставить мне шею!"
Так мы с ним и кружим между землёй и небом уже почти сорок лет как две сумасшедшие
селёдки на нересте.
Москва, 18 апреля 1999 г. До боулинга
Тем не менее фига возникала из ничего. Никто её об этом не просил. Никто не
упрашивал. Наоборот совсем. Но однажды, среди прозрачной среднерусско-берёзовой
листвы вперемешку она завязалась из и вылупилась вопреки. Но и тогда никто не
заметил, (подумаешь!), никто не обратил внимания, пока сверху не плюнула она
сладко - сладко прямо на пенсионера мирно прогуливавшегося. И даже тогда мудрый,
виды видавший пенсионер вид сделал, что птичка, и, как бы ничего не случилось,
устремился засеменить по направлению выхода. Но не унялась фига, не образумилась,
а только плюнула и на другого кого и сказала отрывисто "бе-бе-бе-бе",
язык свой, между средним и указательным просунув, трубочкой свернула и показала
сексуально подрагивающий. Как же все тогда кругом возматерились! И ну давай
с фигой дискутировать на предмет и камнями палить. А некоторые ей пшено крошить
стали из благодарности. Только зря они всё это. Зима придёт - фига и замёрзнет.
Склеив синие пальчики, упадёт, ударившись об асфальт, сделает пару нелепых глотательных
движений, пытаясь развернуться к врагу лицом, да так и замрёт, пока какой-нибудь
карапуз не раздавит её голову скрипучим маминым валенком в пол оборота.
Москва, 18 апреля 1999 г. До боулинга
При падении своём Машка вдарился в реализм. Реализм выпирал из всеми своими
углями. Он оказался, к тому же, шипуче жестоким и по ртутному лучезарным как
атомная ромб-бамба. "Фюрдих, проклятый, - жалобно заматерился Машка, осознавая
своё падение, - Фридрих Великий и ужасный! Из-за тебя всё!". "Фюрдих
проклятый!", приблизив стращавшее злое лицо, рявкнул в округлившиеся машкины
ресницы реализм. "Стоп, подумал Машка, этого не божет мыть!" "Божет,
божет" - отозвалась эх "о". А реализм, сомнительно отстранившись,
прошипел глумливо: "из-за те (тут в нём что-то заело и булькнуло, из сердцевины
на секунду показалось колёсико старинного немецкого часового механизма свастикой)
бя-бя бя-бя всё! Всё - Всё! Всё - всё - всё - всё - всё!" и утвердительно
по-китайски болванчато часто-часто закивал хвостом и мелодично закудахтал.
Барабанную дробнось прорезала флейтовая пронзительность. Небеса затянулись воинственным
фетром. С кухни отчётливо дыхнуло пороховой гарью. Как и положено, уступом вперёд,
на Машкины ноги наступали многослойные ряды вальтов, с кроваво - красными кремнёвыми
ружьями наперевес. "А это тебе за друга Фридриха, сучара", конницей
забежав с флангов, давясь от ненависти, прошипел реализм в самые уши, "каждый
выстрел в цель", - многообещающе напомнил он старый прусский принцип, и
тут же сухая противная пуля с жужжанием ужарила падшего Машку в лоб, отскочила,
но, подумав, вернулась на своё место и медленно сползя за щёку, замерла там,
с брезгливой тщательностью вытирая липкие мускулистые лапки Шварценигера.
Москва, 18 апреля, 1999. После боулинга
- А ты знаешь, как усмиряют диких бешеных быков?
- Нет.
- Ну, так слушай: страшен дикий бешеный бык в любую погоду! При ярком солнце
и ночью в тумане! Страшен, огромен и отважен. Все боятся его и опасаются: даже
ядрёный слон, встречая такого на своем боевом пути, благоразумно сопит, и с
трепетом скрывается в густых травах, чтобы переминаться там с ноги на ногу пока
всё кругом не стихнет! Даже нагло-нелепые бабуины, кидают себе на произвол свои
барабаны и, цапко забравшись на верхушки деревьев, не шляндрают там, и не кажут
бананы и еловые шишки по направлению лоснящейся от чёрного бычьего пота спине!
Даже рожки они оттуда ей не корчат: помнят, как с корнем выворачиваются их насесты,
предвидят, как гибнут втоптанные жестокими копытами в жаркий краснозём отборные
обезьяньи сотни! И бабуины молчат, и гамадрилы молчат, закрывая бледные морды
дрожащими волосяными лапами! Так все страшатся дикого бешеного быка! Так все
опасаются!
Только одна маленькая собачка с мёртвой злой хваткой совсем его не трепещет.
Вызывают её, поэтому, из большого далёкого города, чтобы справилась она с быком,
усмирила бы проворного. Долго летит собачка над круглым земным шаром; мчит по
бескрайним саваннам, заросшим сверху донизу ржавой травой, (такой высокой, что
и поезда в ней не видно, и лишь дым да труба показывают, где льётся в бесконечность
его блестящая колея); плывёт маленькая собачка по великим безвыходным рекам,
то извилистым и зелёным от спрятанных в них крокодильих спин солёных от крокодиловых
слёз; то сияющих восторженным червонным золотом, где дружно обжираются платиновыми
медузами стаи золотых рыбок "и". Почти вся наша несчастная жизнь требуется
маленькой собачке со стальной хваткой, чтобы добраться до бешеного быка. Потому
отправляется она в путешествие щенком, а достигает своей цели уже взрослой,
отпетою маленькою собачкою. Но сколько бы не длился путь, и под капитанской
тумбочкой тонущего парохода, и на слаломе падающего самолёта, и в агонии гибнущего
поезда, везде стремительно точит она свои острые зубы и массирует передними
лапами свои мощные челюсти: так готовится к бою со противником, так тренируется,
чтобы челюсти её один раз сомкнувшиеся, не разжала бы уже никакая сила.
И вот, на туманном, рассеянном по всему тропическому лесу рассвете, на огромной,
чёрной как плоская сковорода ночи поляне, находит, наконец, маленькая собачка
того, кого искала всю жизнь! И прекращает она тогда точать свои зубы и массировать
челюсти, и тогда подходит она к дикому бешеному быку и целует его прямо в нежный
розовый носик.
Удивляется дикий бешеный бык, останавливает свой стремительный бег, и задумывается
тому необычному, что с ним произошло: никогда до этого не видел он таких маленьких
собачек и чтобы в носик они целовали его. А собачка, тем временем, кусает его
в тот самый розовый носик, который до этого вкусно поцеловала. И изо всех сил
сжимает носик этот в объятиях своих непоколебимых челюстей! Понимает, наконец,
дикий бешеный бык, как она его обманула, воет громко и протяжно, начинает по
земле кататься, бить её копытами по мягкой морде, мотать шеей ветра, трясти
головой высоких пальм: пытается сбить собачку, оторвать её от своего нежного:
но не поздно ли, глупенький?: всё это терпит она, упрямая, а своими черными
с кровавыми зазубринами рогами, своим самым страшным орудием, достать дикий
бешеный бык до неё никак не может. Ну, никак! И другое, следующее по силе своё
оружие - зубы, как не пытается, применить не получается. Увы, бедному быку!
Выходит у него из дырок вся его чёрная кровь, бледнеет на глазах он, и не на
глазах он бледнеет, некогда чёрный дикий бешеный бык! Так, господа, состоялось
его умиротворение!
…..
А маленькую смелую собачку убивают. А знаешь почему?
- Нет!
- А дело в том, что:
Ведь действительно ничто уже не может разжать её хватку!
Можно было бы подождать несколько времени, и умерла бы собачка сама, от голода
жажды. А потом бы висела на прокушенном бычьем носу и медленно сохла под лучами
бы жаркого солнца, становясь ся всё меньше и легче. Пока однажды во время своей
пахоты не качнул бы бык, отгоняясь от мух, своё грустно - понурое туловище,
и не рассыпалось бы тогда во прах совсем засохшее её тельце той, которая так
и не смогла прервать своего поцелуя (как бабочкино тельце, уснувшее между оконных
стёкол, рассыпается через несколько лет, если прикоснуться грубым большим пальцем
к её засохшей и отцветшей груди, сколь некогда аппетитной и нетривиальной, вот
так бы рассыпалась!). Или даже отнесли бы её мумию похоронить в треугольной
башне с фараонами рядом? Но кто будет столько ждать ради? Хихикают хамоватые
гиены и трутся друг о друга, обмениваясь гнилыми боками и цветными гнойными
пятнами, громко кричат и, размахиваясь, швыряют банановидными ялдовыми шишками,
подбегают, и плюют потом в маленькую собачку, как бы навсегда приклеенную и
называют её отныне глупой мёртвой пепельницей! Помирает собачоночка, потому
то, оказывается, и называли её хватку "мёртвой"! А она и не знала!
И когда придётся тебе, маленькая деточка, встретить доброго бледнолицего, совсем
ручного полумёртвого быка, знай, что была и у него в жизни маленькая собачка
с мертвой злой хваткой. Знай, и делай с ним всё, что захочешь. Только ни за
что не трогай руками его нежный, нежный розовый носик! Никогда!
Москва, апрель 1999 г., работая над докладом о Милюкове после боулинга.
Пётр! Ты что, охренел! Молчать! Ты что подписал, блядь! Думаешь тебе всё можно,
раз очки одел!
Два силуэта в дальнем конце коридора, неуверенно покачавшись в воздухе, беззвучно
растворились.
Молчать! Ты меня что, за дуррру считаешь! Какие платёжки! Мало ли, что он тебе
сказал! Он тебе штаны скажет снять! Сама знаю! Чай завари! Жопа! Дверь в кабинет
с грохотом захлопнулась.
Да, есть один порядочный человек в РГ…У, да и тот, прости господи, проректор
по социально-экономическим вопросам!
Москва. 1997
Время дрогнуло. Строй его покачнулся и опрокинулся: первыми не выдержали маленькие
масляные секунды, которые посыпались, одна за одной, наваливаясь на своих более
стойких соседок, как берцовые костяшки домино с белыми печальными глазками.
Вечность, учуяв слабину, сконцентрировалась на фланге, после чего не выдержали
дни и недели. Бегство стало всеобщим. Никто больше не считал, которая по счёту
луна воцарилась над женскими головами, и сколько ударов отщипывает от жизни
лиловая башня с желтым, покрытым оспинами циферблатом.
Иван остался один.
…любовь требует времени с исчезновением которого она пропадает. Это Иван понял
давно: вообще-то женщины остаются, их лепные засаленные остовы качаются в туманном
воздухе не находя ни в ком опоры, а любовь с утекновением времени непременно
исчезает. Исчезает, как заварка, помещенная в воду, после того, как воду пытаются
вылить из чашки. Заварка непременно покидает сосуд вместе с водой.
…как исчезли при совсем небольшом его сжатии, сжатии всего на несколько сажен,
и чёрные гусары и белые гусары и земгусары и красные гусары и сирень под окнами,
да и сами …. замещённые пластиковым всеобщим безденежьем. Деньги исчезли тоже.
Любовь требует денег, с исчезновением которых она становится сухой и критически
картонной. Это Иван тоже знал.
Деньги исчезали постепенно, нервно возвращаясь в больших количествах, шурша
своими бумажными подштанниками, внушая надежды, падая перед Иваном навзничь,
широко раскидывая свои наивные гимназические пелеринки и призывно расставляя
ноги, потом гордо поднимаясь до самого неба, отряхиваясь от Ивана, становясь
недоступными и нравоучительными, как будто у самих их никогда не было вшей.
Некоторые купюры, ослепленные своим сиянием и свежими восходящими потоками воздуха,
устремлялись прямо на солнце и многим, многим казалось, что гордые, они вскоре
совсем его застят для непросвещенных не вооруженных телескопами обывателей.
Глупые! Опаленным пеплом падали они, пораженные, сквозь томную голубизну в недра
Эгейского моря и только университетские педели одни наклонялись сочувственно
над безднами и взывали к ним "эгей - ге - гей, эгей" (после чего море
и получило своё название), но всё было безнадежно. Деньги зеленели, дернули
туда сюда своими ветхими опаленными краями и тоже оставили Ивана на всегда.
Фонтан фруктового кефира, бивший с незапамятных далей посреди острова, затих
и затух. Его золотистое журчание не услаждало более прохожих летнего зноя и
поселян и поселянок и всех страждущих и предшествующих по лонам и пазухам природы.
И кефир навсегда оставил Ивана.
… Чужая незаконная рука, с длинными сосками - пальцами прояснилась в корзине,
пошарила там немного, и извлекла голову Ивана во внешнюю тьму. Испуганный, он
заскулил совсем по детски, когда пугался грома и грозы и его в награду за хныканье
брали в кровать к родителям. "Иван! Иван! - позвали боги, сквозь яблоки
запечных до времени глаз заглянув ему в душу и познав его первое имя, - ты будешь
у нас Ива-а-ан!". Щенок обрадовался, впервые извне услышав свою тайну,
и впервые же неумело хамовато тявкнул.
25.06.98. Москва. Чемпионат мира по футболу
Детство лошади Наполеона было самым обыкновенным и никак не предвещало её грядущего
величия. На Корсике в аристократических семействах издавна существовала традиция
вместе с детьми воспитывать породистых лошадей. Когда холодной зимней ночью
в ворота родового замка фамилии Наполеондоров робко постучало чье-то дрожащее
копыто, это никого не удивило: лошади-подкидыши в те сердечные времена были
самым заурядным явлением. Но это, непримечательное на первый взгляд, событие,
привело в дальнейшем всё человечество к изрядной путанице.
Наверняка, многие наши читатели ломали голову над вопросом, как могло получиться,
что великого французского полководца называют то Наполеон, то Бонапарт? Причина
данного недоразумения в том, что самого Наполеона звали "Наполеон",
а "Бонапарт" была кличка его лошади. Когда полководец верхом появлялся
перед войсками или, предположим, на балу, французские летописцы так и обозначали
в своих анналах: "Наполеон-Бонапарт появились на балу". И всем современникам
всё было понятно. Однако, казавшееся столь очевидным во времена седой древности,
конечно, не всегда легко осознавать далеким потомкам участников событий.
Ещё одно обстоятельство окончательно запутало историков. По правде говоря, Наполеон
больше всего любил не войну, не Жозефину и даже не самого себя, а французскую
кухню, от блюд которой он не мог оторваться ни на миг, даже в решающие моменты
важнейших баталий. И тогда на выручку армии беззаветно приходила его лошадь
- Бонапарт. Мы откроем маленькую тайну, - именно она руководила всеми победоносными
военными кампаниями французов. Не случайно старина Наполеон, со свойственным
ему лаконическим красноречием, говаривал: "моя лошадь умнее всех австрийских
генералов всех поколений вместе взятых, и немудрено" (кстати, австрийскую
кухню он терпеть не мог). А чтобы подмена императора на его лошадь была не столь
заметна, ловкие парижские портняжки изобрели знаменитую гигантскую треуголку.
Она закрывала голову по самые плечи и кто тогда мог бы догадаться, чье лицо
под ней находилось, человеческое или лошадиное? Но этот головной убор, с двух
сторон поддерживаемый двумя расторопными адъютантами, заметно возвышался над
боевыми построениями и был прекрасно виден всем войскам. "Наполеон с нами"
радостно думали солдаты и - безостановочно побеждали!
С теми же маскировочными целями изобрели первый в истории камуфляж: знаменитый
"серый походный сюртук" (лошадь Наполеона была, как известно, благородной
светло-серой масти в очень приятных яблоках). Когда парнокопытного (1)
друга императора экипировали по форме, сходство между полководцем Наполеоном
и конем Бонапартом становилось абсолютным.
Понятно, что ни один военачальник той эпохи даже мечтать не мог состязаться
с Наполеоновским Бонапартом в скорости бега. В этом то и был секрет непревзойденной
стремительности всех действий французского главнокомандующего. Лошадь Наполеона
с такой неукротимой энергией носилась по боевым порядкам, что французские солдаты
меньше боялись вражеских штыков и картечи, чем попасть под копыта своего резвого
военачальника.
Не следует преуменьшать и психологическое воздействие появления на полях сражения
лошади-полководца: С одной стороны, противники Наполеона ясно видели, как тот
спокойно обедает, восседая на императорской полевой кухне, сияющей всем великолепием
золота и бриллиантов; с другой, его треуголка с невероятной скоростью перемещается
в разных направлениях. И всюду, где она появляется, раздается дружное "ура"!
Иногда такого "чуда" вполне хватало, чтобы враг незамедлительно обращался
в бегство, а Наполеон праздновал очередную победу. Особенно эффектно данный
прием действовал на прусских генералов, всегда страдавших приступами самого
жестокого нервно-паралитического гастрита.
Но и стратегический гений не был чужд лошади Наполеона - Бонапарта! Ловкие обходные
маневры, заседания генерального штаба, головокружительные парады и скачки с
препятствиями - все это было по зубам лучшему полководцу галлов! Эффективное
руководство войсками лошадь осуществляла посредством ржания и топанья ногами.
Кстати, именно так была изобретена знаменитая азбука Морзе, нашедшая столь широкое
применения в нашей повседневной жизни.
Только морские сражения фатально не удавались гениальному животному. Поэтому
среди остроумных парижан был очень популярен непереводимый каламбур, смысл которого
в том, что лошадь Наполеона никак нельзя назвать морским коньком. Но и в поражениях
своих лошадь Наполеона стяжала неувядаемую славу! После Трафальгарского разгрома,
она, потопив по дороге несколько английских галионов с золотом, чудом переплыла
море и спасла императора от неминуемого плена. С тех пор французы сделали тайну
из участия Наполеона в злосчастной битве. Доказать обратное удалось совсем недавно.
Закат военной карьеры лошади Наполеона Бонапарта наступил в 1812 г. Как известно,
во все времена лучшие французские рестораны располагались именно в Москве. И
на свою беду, именно в этом городе гурману Наполеону впервые удалось уговорить
своего лучшего единственного друга - лошадь отказаться от аскетического овса
и хотя бы раз, за компанию с ним и Жозефиной, отведать произведения французского
кулинарного гения. Лошадь попробовала, затем попробовала ещё и ещё. И больше
уже не могла остановиться. Отныне ход истории изменился до неузнаваемости: военно-полевые
интересы оказались совершенно чужды обновленной лошади. Начался самый счастливый
период её жизни. Отныне она жила под лозунгом "любовь и французская кухня!"
"Но больше некому было выводить войска из России. Солдаты блуждающими взглядами
полными надежды оглядывали враждебные окрестности, однако, при всем старании
не могли узреть победоносной треуголки, лишь только Наполеон, завернутый в колоссальную
салфетку лучших брабантских кружев, по прежнему восседал на полевой кухне и
в ея дыму уплетал очередную порцию походного фирменного блюда. Так в 1812 г.
французские повара победили французскую армию" - что ещё можно добавить
к этому чудом сохранившемуся отрывку из старинной исторической хроники, писанной
неведомым вагантом?
(1) По одной из обоснованных, заслуживающих
внимания версий, лошадь императора Наполеона была парнокопытной (прим. автора).
Главная - Интересно - Любопытно - Полезно - Нескромно - Сто писателей - Турнир поэтов - Ссылки - Пишите |