Анатолий Беляков

Четырнадцать стульев

Время тянется из будущего в прошлое. Мы всегда помним о своей смерти, как если бы она уже состоялась. Мы знаем о конечности отпущенного нам времени, и, изживая его, стремимся его экономить, находя для этого новые и новые способы. Не артезианская ли это находчивость? Герой Огдена Нэша - Артезиан - тоже экономил время, да как! Он сократил свой сон, перешел на питательные таблетки, а высчитав, что сбережет несколько дней жизни, не спускаясь в лифте, поспешил выпрыгнуть в окно небоскреба.

Мы торопимся, чтобы успеть, и наше постоянное торопление породило чудовищную усталость. Эдмунд Гуссерль видел в ней наибольшую опасность для Европы. Но как знать, может быть наше спасение именно в усталости? Европеец устал от нескончаемых трудов - он ищет праздника. Праздника без оглядки на его окончание. Праздник - это игра в мусор, это возможность не доводить ничего до конца, это возможность ничего не начинать. Многие рассказы Борхеса - это как бы проекты на будущее: неплохо было бы написать историю того, энциклопедию сего, да чтобы было таким-то образом. И всем заранее известно, что это никогда не будет написано.

Стать историком - значит решиться думать о таких вещах, о которых, по вашему мнению, никто больше думать не будет. Ну что бы вы сказали, если бы я пообещал написать для вас историю стульев? Почему именно стульев? Потому, что стул - тема весьма благодарная. Еще бы! Обыденная и потому почти незаметная, эта вещь значит в нашей жизни удивительно много. Может быть, потому что человек всегда стремится к надежности. Ему всегда нужно на чем-то основаться, чем-то подпереться, на что-то присесть. И очень часто этим чем-то оказывается обыкновенный стул.

В африканском племени ашанти (Гана) стул является первым подарком отца младшему сыну, т.е. в некотором смысле - инициирующей вещью. Младший сын вскоре узнает, что в стуле хранится и проживает дух его владельца. И, вставая со стула, будет переворачивать его набок, чтобы злой дух не смог сесть на него. Каждый человек в племени имеет свой стул, украшенный только его представляющим орнаментом. Стул вырезается из цельного куска дерева. Перед работой резчик обращается с молитвой к духам - за помощью в этом ответственном деле.

Стулу доверял собственное спокойствие Блез Паскаль.
Однажды (ведь все на свете происходит лишь однажды) Паскаль с друзьями отправился на прогулку в коляске, запряженной лошадьми. Неподалеку от деревни Нейя был мост через Сену. Этот мост ремонтировали, и потому часть его была без перил. Проезжая через мост, лошади увидели пролом, а в проломе - кошмарную черную бездну воды. Лошади испугались, рванули и упали с моста, в самый последний момент оборвав постромки. Коляска остановилась на самом краю пропасти. Все ахнули, а чувствительный Паскаль потерял сознание. После этого случая у Паскаля развилась боязнь пустого пространства. Он стал писать об ужасающей бесконечности, "центр которой везде, а окружность - нигде", и требовать чтобы на вечерах и вечеринках слева от него обязательно кто-нибудь сидел, иначе - ставил возле себя стул. Стулом он отгораживался от ужасающей бесконечности, в стуле искал поддержки и опоры в этом чуждом, равнодушном мире.

Интересен кантовский стул - стул для размышлений о предельных вещах. В распорядке дня кенингсбергского мудреца был час, полностью посвященный размышлениям. В этот час Кант садился на стул, поставленный у окна и - думал. Окно его выходило на ратушу, которую Кант любил обозревать во время размышлений. За долгие годы между окном и ратушей выросло огромное дерево, и ветви его заслонили ратушу. Кант не поскупился и распорядился спилить это дерево, заплатив за это немалую сумму денег. За не меньшие, должно быть, деньги Кант купил и петуха, мешавшего ему думать своим пением. Одному Канту известно, насколько вкусен был из него суп.

Стул Вольтера - это кресло, мягкое и удобное, как все французское. Кресло, размягченный стул, - место, на котором могут родиться только размягченные мысли. Впрочем, из кресла Вольтера всегда торчало множество пружин.

Стулу доверила свое благополучие теща знаменитого Кисы Воробьянинова. Она зашила в него клад, и весь роман веселых одесситов посвятился выслеживанию этого стула, перебранке стульев в поиске последнего.

А помните старые вестерны? Стул - это зачастую то, что первым подворачивается под руку в драке. Ударить стулом куда надежнее, чем голой рукой.

Стул - символ стабильности, незыблемости. Стулья Собакевича были такими же крепкими, как он сам. "Стол, кресла, стулья - все это было самого тяжелого и беспокойного свойства, - словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: "и я тоже Собакевич!" или: "и я тоже очень похож на Собакевича!"

Как тут не вспомнить стул Михайлы Ивановича, героя толстого. "Кто сидел на моем стуле и сдвинул его с места?" Маша попадает в место, где все всегда стоит там, где положено, в место, где не принято принимать гостей - ведь стульев всего три! (Почему-то вспоминается начало платоновского "Тимея": "Раз, два, три, - а где же четвертый?")

Там же, где гостей принимают, им ставят стул - присаживайтесь, в ногах правды нет. Может, чайку? - Как там у Гребенщикова? "Он ставит стулья друзьям своим, поскольку им негде пить."

Если стул - это то, чему доверяешь, то, на что садишься без опаски, то это безусловное доверие использует коварный стул - стул, которого не оказывается. Это может быть стул с кнопкой, стул, который быстренько убирают, стул, наскоро собранный, подставленный кому надо и - ломающийся в самый ответственный момент. Коварный стул входит в список излюбленных школьных развлечений с самых первых дней существования школ.

Стул ироничен. Есть вещи серьезные, задумчивые, терпеливые - например, лопата. Стул же несерьезен с самого начала. Может быть, потому что связан с материально-телесным низом? В таком случае самый ироничный стул - это стульчак, стул с дыркой, собственно, даже не стул, а насмешка.

Есть последний стул - стул смерти. Это электрический стул, это и стул, подставляемый висельникам. Стул - как последняя опора. Когда ее выбивают, человек оставляет этот мир. Гуэр-цзы говорил однажды, что смерть представляется ему в виде шаткого стула.

Стулья - это буквы интерьера, это то, что делает интерьер текстом, сообщая ему некоторую парадигму. Любой ребенок, делающий из стульев крепости, мог рассказать о них многое. Стулья - буквы интерьера, подобно тому, как места - буквы пространства. Стул безусловно, может рассматриваться как место. Так, в детском саду каждый ребенок имеет свое место - свой стул, помеченный цветочком или зайчиком. Каждый садится на свой стул - каждый знает свое место. Не отсюда ли поговорка: нельзя сидеть на двух стульях сразу? Стул выступает как естественное место, и весь мир представляется совокупностью, нет - местом этих мест. В Месте все вещи были. Само это Место можно представить как мировой стул, на котором крепится, основывается все сущее. И, наверное, было такое время, когда весь мир под Стул пешком ходил.

Мировой стул - это не моя досужая выдумка. Вспомните Старшую Эдду - престол Хлидъскьяльв, стоящий в самом центре мира. На этом престоле имеет право сидеть лишь Один и его супруга. Как есть истинные вещи, так есть и истинные хозяева. И как знать, может, наступит время, и на стул, поддерживающий на манер гигантской черепахи весь наш мир, обрушится Чей-нибудь огромный зад!

Химия и Жизнь, №10, 1999